В  стекла светило полуденное весеннее солнце. В этих местах оно было матовое, словно подернутое дымкой, продравшееся через несколько слоев прозрачных перистых облаков и плотную пыльную завесу, его золотистая окружность только приблизительно угадывалась на серой чаше небосклона. Покрытый копотью поезд с неторопливым лязгом полз на запад. Мимо проплывали пустынные прерии, тускло темнели на горизонте горные вершины. В ложбинках между холмами стыдливо ютились лиственные рощицы. Паровоз скрежетал, изрыгал в воздух клочья черного дыма и упрямо продвигался на запад по единственной пока проложенной в этих краях железной дороге.
Уилл сидел возле окна, обращенный лицом по направлению движения поезда. Классическая черная роба, белый воротничок,  черные перчатки, небрежно брошенные поверх черной тканевой сумки. пальцы сжимают потрепанную библию со множеством выцветших закладок. Поверх робы висит стальной крест с неумело выкованным силуэтом Христа. Серебряную атрибутику могли себе позволить священники очень больших городов и те, которые превышали свои служебные полномочия. Уильям же много лет вел службу и проповедовал в небольшом городе в самом центре Северо-Атлантического* округа. И город этот был словно замаринован в стеклянной банке до тех пор, пока на западе не нашлись богатые залежи золота и через Флинстоун* не начала пролегать основная транспортная магистраль, ведущая от крупных городов, вроде Блу-Лейк-Сити* или Арчер-Хайс* в глубины материка к горным хребтам севернее. Город начал расти, как плесень, и за какие-то полгода стал коммерческим центром, получил модную прибавку к названию и стал гордо величаться Флинстоун-Сити*. Вскоре далеко на западе основали город Смоук-Винтерс*, который позднее стал центром металлургии и самым западным городом Америки*. Дальше простирались безжизненные пустоши и прерии, в которых полноправными хозяевами всё еще считали себя индейцы. В тех местах янки еще не успели потеснить свободный народ и повыгонять краснолицых из прогретых нор. Но надолго ли?
Между Флинстоун-Сити и Смоук-Винтерс проложили железную дорогу и планировали проложить ее еще дальше на запад до самых Скалистых гор*, но пока что новости и строительстве дороги были слишком неправдоподобными, а строительство дополнительных веток железной дороги было накладным из-за скалистой местности вокруг и весьма скудному запасу древесины, поэтому железная дорога Флинстоун-Сити-Смоук-Винтерс была единственным дуновением цивилизации в данном регионе.
Тем не менее желающих прокатиться до Смоук-Винтерс было не так уж много. Первоначальный золотой ажиотаж быстро угас, потому что несколько десятков золотых приисков были разорены толпами золотоискателей в первый же год существования железной дороги. А с тех пор прошло без малого три года. Смоук-Винтерс с тех пор едва ли вырос хоть на десяток домов, а вот во Флинстоун-Сити по какой-то невероятной причине продолжали прибывать люди.
Уильям проповедовал в католической церкви в самом центре города. Когда он только прибыл во Флинстоун, церквушка находилась на окраине и была наспех сколочена из досок. Но по мере расширения границ города церковь совершенствовалась и становилась центральной. Для священника в любом городе есть работа. В те дикие времена похороны случались так же часто, как и рождения детей, отпевания ценились так же, как и крестины, поэтому для городского священника работа всегда находилась. В конце-концов, воскресные службы никто не отменял. Но неожиданные обстоятельства вынудили Уильяма Бейна покинуть насиженное местечко, и достаточно спешно. И желательно так, чтобы в кратчайшее время оказаться как можно дальше от Флинстоун-Сити. Поэтому он и сел на поезд и отправился в недружелюбный дымный Смоук-Винтерс, откуда рассчитывал двинуться севернее и осесть в одном из пыльных городков, не имевших перспективы развития.
Сейчас он сидел в полупустом вагоне на лавке со спинкой, обитой коровьей кожей, и задумчиво вглядывался в проплывающие мимо пустоши. Свет полуденного солнца придавал желтизны его бледному после зимы лицу. Коротко стриженые волосы, большие уши, серые сочувственные глаза, не выраженная щетина - ему было чуть за тридцать, но выглядел он гораздо моложе, больше двадцати трех ему едва ли дашь. Он был не уродлив, особый шарм придавало ему его живое, подвижное лицо, однако, не сильно запоминающееся. Будь вы знакомы с этим человеком, вы бы узнали его мимику и через двести лет после встречи, но фоторобот, составленный по его точному описанию, подходил бы каждому второму юноше Америки. Обычно он не брезговал работой, плотницкой или кухарской, но тем не менее у него были акrкуратные руки с чистыми ногтями, выдававшими в нём человека, не связанного напрямую с физическим трудом. Священник был невысокого роста, скорее изящно сложен, чем широкоплеч. Движения были мягкими и по-женски гибкими, голос был спокоен и умиротворяющ. На его лице не росла борода, тот почти подростковый пушок, который пробивался над верхней губой и на подбородке было бы слишком амбициозно называть бородой. Он сидел прямо, с каким-то нарочитым величием, присущим служителям Бога, и почти не шевелился. Только пальцы с тихим шелестом перебирали закладки библии.
С собой Уильям Бейн забрал всё, что мог. В его черной тканевой сумке были наспех сложены сменная роба, черное пончо на завязках, несколько книг, буханка хлеба и вяленое мясо в дорогу и фляга с водой. За полдня вода успела нагреться в душном вагоне поезда, но тем не менее это было лучше, чем ничего. На поясе робы был пристёгнут еще один небольшой черный тканевый мешок, в который помещалась библия и скудные священничьи сбережения. Долларов пятьдесят, не больше. Уилл не имел времени даже чтобы пересчитать деньги, а доставать и считать в поезде было, похоже, занятием довольно опасным. Женщин, детей и служителей Бога обижать считалось не по морали, но испытывать судьбу было бы в высшей степени глупо. Хотя и за пятьдесят долларов можно было купить себе лошадь и запасов на первое время. Но, впрочем, Уилл сейчас никуда не торопился.
Поезд уносил его от родных краёв, от Флинстоун-Сити, от прошлого - в пыльное, пустынное будущее.

* Все совпадения с реальными городами случайны, все названия выдуманы. У нас будет свой Дикий Запад с блекджеком и салунами.

Я сочувствую тем людям, что не могут жить, как он. Не то, что бы не могут, но не могут себе позволить. На то у них найдётся список причин длиною в путь от западного до восточного побережья. Не мне их винить, но и в принципе винить их не стоит. Мало кому известно, насколько это тяжело: оставить всё то, к чему привык, что любил (возможно) ¬на протяжении каждого дня своей жизни, на какую-то ерунду – свободу и азарт, полные страха и неизвестности. Ведомый жаждой наживы, слегка покачиваясь на своей рыжей кляче через один из однотипных городков, набитых подобными обывателями, он безразлично проезжал дальше, не удосуживая здешние места сколько-нибудь человеческого взгляда. Имеется в виду взгляд, говорящий о том, что его владелец умеет чувствовать и жить. Казалось бы, во всех глазах должно читаться это, если их хозяин не откинулся на днях, получив снаряд свинца в седалище при попытке опорожниться посреди тяжёлого дня; или если их до сих пор не выклевали вороны. Но к нему всё это не относится. Джеймс Уайт всегда был живее всех живых, и он как раз таки из тех, кто засаживает снаряд свинца прямо в зад.

Поддон почти такого же рыжего, как и его кобыла, плаща, мёртвым грузом свисал с крупа лошади, заботливо накрывая его. Вся поза вальяжно кричала о его расслабленности, непринуждённости и уязвимости (абсолютно иллюзорной. Или нет). Поводья в одной руке, тело сбившимся маятником покачивалось в седле во все стороны, а пустые серые глаза уставлены вдаль. Да, во время таких переходов Джеймс Уайт кажется мертвее всех мертвы́х. Но кто знает, как в пути выглядят ваши персонажи, используя быстрое перемещение?

Можно сказать, что быстрое перемещение для него – состояние души. Конечно, оно совсем не быстрое, но довольно постоянное. Вот и сейчас, горящая в небе звезда (подставить метафорический смысл по вкусу) зовёт его в путь, сквозь зной и пыль, и тлен, и прах… В общем, да, если сейчас же не скрыться в тень, кого-то хватит солнечный удар.

А ещё он умел курить, пить крепкое, играл на гитаре и знал женщин. Но это уже другая история.

Горящая в небе звезда довела белого Джима до железнодорожной станции посреди бескрайнего, абсолютного ничего. Нет, конечно, здесь располагались зданьица первой необходимости, но намного больше домов строилось, чем уже способны был謬 принимать путешественников. Эта станция стояла скорее для дятлов, не успевших затариться на предыдущих остановках.

Мужчина прогнул спину, опёрся на переднюю часть седла и какое-то время просто жевал соломинку, медленно водя глазами по окрестностям. Только одно это наблюдение заняло бы в фильме 5 проникновенных минут экранного времени, но после, держа поставленную планку непринуждённости, мистер Уайт таки слез со своей (к слову, очень умной) скотины, прошёлся ладонью по её пыльной шее, похлопал по загривку и всё это время не прекращал разведывательную деятельность. Какой-то мужик кабаноподобной наружности, очевидно, хозяин товарной повозки, суетился вокруг своего трёхногого коня, запряжённого в эту самую повозку. Ещё через несколько минут Уайт, чьё щетинистое лицо и седую голову скрывала каноничная шляпа, сидел в кресле качалке на уездной станции N, и, вроде бы, дремал. Он остался вполне довольным прошедшим оперативным товарно-денежным обменом.

Сухой ветер изредка мучил ржавые калитки и флюгер.

Мухи, жирные и живучие (выживает сильнейший), как депутаты и патриархи, со всей наглостью бродили, где хотели и как хотели. Джим Уайт был мертвее всех мертвых, в том числе и для этих мерзких тварей. По абсолютно непонятным причинам у них не было никакого желания доставать этого ковбою. А у него не было никакого желания иметь дело ни с ними, ни с кем-либо ещё. Вот так они и жили, покуда в нескольких метрах не проехал один вагон, второй, третий… Вот и поезд встал, как мустанг в стойло, лишь раздражённо фыркнув под конец. Ещё за пару километров он громко оглашал своё приближение. Джим причмокнул, облизав иссушенные губы, и стянул шляпу. Держа руки вместе с ней на животе, мужчина долго наблюдал за суматохой, воцарившейся на станции. Словно момент, когда он только садился в это самое кресло и когда снял шляпу с глаз, происходили в двух разных местах в разных штатах. Но всё довольно быстро улеглось. Когда уже можно было сказать, что поезд готовится трогаться в путь, однако ещё нет, мужчина со скрипом поднялся и направился прямиком в ближайшую открытую дверь.

Достаточно долго его сапоги звенели в вагонах поезда. По убийственной случайности это путешествие закончилось как раз таки параллельно двум уже известным нам персонам. Никем неинтересный и незамеченный, один из таких же пассажиров этого железнодорожного рейса, Джеймс Уайт так же вальяжно облокотился, было, о спинку сидения, нисколько не заботясь о возможном удобстве неизвестного соседа. И, конечно же, натянул шляпу на физиономию. А через дорогу тем временем вроде как шёл разговор. Вдруг из-под шляпы показался приоткрытый глаз Джима. Он лениво оттянул плащ, покопался в боковых карманах и, вернувшись в дремлющую позу, протянул Винсу открытку. Там было изображено какое-то чаепитие, но распечатанное чудесным каллиграфическим почерком пожелание было довольно каверзным.

Всё и вся мягко содрогнулось, и пыхтящее, как все курильщики Америки чудо техники отправилось в быстрое перемещение.

Поезд, мерно покачиваясь, мчался вперёд, унося в своём железном брюхе путешественников, готовых терпеть духоту и неудобства, чтобы приблизиться к только им одним известной цели.
Кто-то наверняка ехал проведать родных, кто-то искал лучшего места и лучшей жизни, кого-то увлекла в дорогу работа, а кто-то просто бежал от себя, страшась остаться наедине со своими мыслями.
Поезд зашёл в поворот, громадной гусеницей извернувшись на ржавых рельсах и отбрасывая почти чёрную тень на песок и сухую траву.
Винсента передёрнуло, и на секунду он замер, уставившись в какую-то точку перед собой. И даже его лисьи глаза, казалось, на секунду потемнели, но потом Фокс перевёл взгляд на подсунутую ему под нос открытку и снова беззаботно и пьяно улыбнулся.
- Спасибо. Я - Винс, - за представлением последовала протянутая попутчику рука.
Фокс покрутил открытку, невнимательно рассматривая её, а потом положил на сидение между собой и священником.
В этот момент дверь в вагон с душевным лязгающим звуком отворилась и в пропахший табачными дымом и потом салон вплыла девушка. Её лицо было совершенно белым, скорее всего, от пудры, ведь сейчас так модно. Загар могли иметь только рабочие люди, а её скрытые светло-голубыми перчатками руки явно никогда не касались никакого орудия труда. На её голове же красовалось вообще что-то невероятное. Любая птица, увидев такое, повесилась бы прямо у гнезда от чувства собственной несостоятельности.
За спиной, придерживая девушку то под одну, то под другую руку, бежал лысеющий толстый мужичок.
Хотя вот Винс, например, и не заметил его.
- Милый, в этом вагоне тоже пахнет куревом! - цыпа показательно сморщила точёный нос.
Окружавший её боров что-то извинительно замычал.
- Охуеть! - громко прокомментировал всё происходящее Винсент.
Цыпа сразу скосила на Фокса взгляд, отчего тот как-то машинально распрямил спину и приподнял голову.
- Извините, мисс, вы выглядите отпадно, невозможно удержаться.
"Мисс" одобрительно расхихикалась. Боров свёл к переносице брови. Винсент же, до этого чуть ли не начавший раздевать девицу не только глазами, но и руками, как-то застыл, глядя в никуда, его улыбчивое лицо словно за секунду порубело и осунулось. Не уверен, можно ли было это заметить со стороны, точно понятно было лишь то, что Фокс потерял всякий интерес к остановившейся у их со священником сидения барышне, которая, сразу уловив это, продолжила пробираться вперёд к свободному месту у окна, сопровождаемая монотонным ворчанием борова.
- Знаете, падре, а я ведь не умею читать и писать, - вообще без перехода сообщил Винс и протянул священнику открытку, - вы должны помочь мне написать письмо.
Да, Винс порой умел сражать наповал своей прямолинейностью, казалось, что у него просто нет комплексов от выражения "видел это слово в словаре, но значения не уловил".
- Я всё время путешествую на поездах, кроме тех моментов, когда я не путешествую на поездах. Но вообще, я просто боюсь на них ездить и поэтому выпил пару стаканчиков для храбрости. И теперь я достаточно храбрый.
Винсент призадумался на минуту, словно решая, достаточно ли логичным и завершённым оказался его монолог и, видимо, приняв положительное решение, замолчал, с совершенно честным интересом разглядывая священника.
- А вы, падре, почему намы... извините, отправились путешествовать поездом? Мне почему-то всегда казалось, что служители церкви ходят пешком, группами и много молятся, обрастая бородой...?
Нет, Винс совершенно не хотел обидеть или задеть своего собеседника. Он просто был таким, всегда был. Сложным, разговорчивым и абсолютно беспардонным.
Тем не менке у Винсента в голове были какие-то правила, и он наверняка следовал им, но вот что это были за правила...?